Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

Воспоминание любви, переодетое лугом

После "Приглашения" Набоков напишет "Облако". Очевидно, эта вариация отвечала общему замыслу.



Счастье для героя-это "обращение" к кому-то и чему-то. Кто-"чужая жена", Что-вид ("пейзаж"), требующий особого фокусирования. Помимо главного (облако-озеро-башня), таких видов ещё пять: облако-фонарь, из окна поезда, вечерний горизонт, сухая иголка в еловой черноте, окурок-косточка-пятно.



Главный пейзаж. В нём нет неба: облако только отражается, башня, устремлённая ввысь, ничего не касается. Но облако первое в названии, логичней: озеро с облаком и башней (не менее мелодично). Облако в озере-третье по ходу повествования: сначала "перистое" из вагона, потом "розовейшее" на станции. Облако будет главным в восприятии Груневальда ( облако в постоянной пересменке с солнцем). Увидит облако, смотря на воду, герой "Круга". Финальное солнце "Фиальты" тоже прольётся сквозь облака.



Эффект пейзажа в "согласованности" и "сочетании". Но чего? цвета: башня чёрная, озеро синее, но облако без цвета; формы: облако "полностью" "посередине", башня вертикальна и не отражается, т.есть облако в воде не перечёркивает, но у озера нет формы, да и облако только "большое".



Недосказанность и в вопросе зачем герою это место с таким видом. Спокойно умереть? но он не стар, точнее возраст умышленно не дан. Спокойно жить чтобы мечтать (о той же чужой жене) или всё-таки вспоминать (для этого и взять "её фотографию"), но он не вдовец.



Ясней в понимании почему место не обретается. Счастье не м.быть результатом случая "в открытом платье", тем более когда им является "увеспоездка" от МПС в компании шульцев и грет. Поездки и не было: свои главные слова (здесь остаюсь навсегда, это же казнь) герой так и не скажет.



Василий Иванович-это Цинциннат, застрявший в Тамариных садах, как и в других своих ложных мечтаниях, пленённый ими и поэтому казнённый. Счастливым Василий Иванович всё-таки будет, но сильно постаревшим, после кладбища, на скамейке под липой и июльским солнцем ("Набор"). Это счастье ему подарит автор. Потому что для автора счастье тоже "обращение": рассказ о горе В.И.-это воспоминание-обращение к своей любви.

Облако. Озеро. Башня.

.
"В Сызрани девицей Терещук поймана ворона с голубыми глазами" (Чехов, из газет)

Дивная по художественности фраза. Теперь так не пишут. Начиная с "девицы Терещук" до "голубых глаз вороны", здесь все прекрасно. А падежи! Вся безысходность красоты и косности, и нет спасения. И теперешние варварские новости, если бы и захотели, до этой метафизической безысходности тоже дотянуть не смогут. Именно потому, что вне русской речи.

И все это: Сызрань, девица Терещук и голубые глаза вороны застыли в совершенном и неподвижном сочетании счастья, то есть, неповторимой сокровенной пошлости — места, времени, формы, языка, пространства, какие еще и через тысячу лет будут звенеть над Россией. И ничего с ней, этой Россией, не сделается, именно из-за нерасторжимой хватки этой косности, цементирующей своей небывалой речью складки онтологического пейзажа.

Или еще вот: "Господи, как я счастлив. Вольтер, ты и маман". Облако, озеро, башня. И каков бодрый железный ритм этой тоски, этой скуки. Я думаю, вся нравственная и физическая жизнь России ушла в материю ее языка и из него не выберется никогда. Невозможно существовать в двух имерениях счастья. Россия выбрала свой язык а не "историческое развитие", поэтому она счастлива по-своему. И этот вечный порядок лингвистической косности вы хотите нарушить? Непобедимо, как ржа осоки. "Софи, ты просила тальму. Я принес".

Немею.

Ядовитый опус

 Ошибка в предыдущей записи. Конечно Флора говорит о фильме. Но автор присутствует незримо "...роман без "я", без "он", но повествователь везде подразумевается-скользящее око". И для Набокова Poisonous Opus- Poisonous Upas("Анчар").
sailor
  • soamo

И опять Лаура

Немного о сюжете:
Дмитрий Набоков, которому сейчас 73 года, характеризует роман
как "невероятно своеобразный", "захватывающий, хотя и не всегда приятный", "порой шокирующий". Однако автор, по словам его сына, считал "Оригинал Лауры" одним из своих самых важных произведений.

На протяжении всего романа главный герой - некрасивый, страдающий полнотой ученый Филип Уайлд - думает о самоубийстве. Источником его мыслей является жена Флора, склонная к "дикому распутству" и постоянным изменам. Филип выбрал ее только из-за невероятного внешнего сходства с его прежней любовью - женщиной по имени Лаура
.

источник
Arthénice
  • _niece

Но они такие милые

У автора ландыш бессознательной филиацией идей связан с образом маленького человека в унизительной ситуации:

Иннокентий видел себя почти младенцем, входящим с отцом в усадьбу, плывущим по дивным комнатам, - отец движется на цыпочках, держа перед собой скрипучий пук мокрых ландышей, - и все как будто мокро: светится, скрипит и трепещет - и ничего больше нельзя разобрать, - но это сделалось впоследствии воспоминанием стыдным - цветы, цыпочки и вспотевшие виски Ильи Ильича стали тайными символами подобострастия, особенно когда он узнал, что отец был выпутан "нашим барином" из мелкой, но прилипчивой, политической истории - угодил бы в глушь, кабы не его заступничество. (Круг)

Я выбрал большой букет ландышей: с их тугих колокольчиков капала вода, у продавщицы безымянный палец был обмотан тряпочкой, вероятно, укололась. Она ушла за прилавок и долго возилась, шурша бумагой. Связанные стебли образовали что-то толстое и твердое, я никогда не думал, что ландыши могут быть такие тяжелые. Взявшись за дверную скобку, я увидел, как сбоку в зеркале поспешило ко мне мое отражение, молодой человек в котелке, с букетом. Отражение со мной слилось, я вышел на улицу.

Торопился я чрезвычайно, семенил, в облачке ландышевой сырости, стараясь ни о чем не думать, стараясь верить в чудную врачующую силу той определенной точки, к которой я стремился.

Проходя через переднюю, я заметил на столе мой букет и, словно в рассеянии, на ходу прихватил его, подумав, что тупая старушка мало заслужила такой дорогой подарок и что можно иначе его применить, послать его, например, Ване с запиской, полной грустного юмора... Влажная свежесть цветов была мне приятна, тонкая бумага местами разошлась, и, сжимая пальцами холодное зеленое тело стеблей, я вспоминал журчание, сопроводившее меня в небытие
(Соглядатай)

От него так и несло радостным ожиданием. Накануне он ходил на вокзал, узнал точный час прихода северного поезда: 8,05. Утром чистил костюм, купил пару новых манжет, букет ландышей. (Машенька)

Обратите внимание на эту специфическую походку, на общую атмосферу невыносимой неловкости. Отчего это, интересно? Мещанский цветочек, дешевые духи? Какое-то привязчивое личное воспоминание? В ранних стихах многократно приветливо кивают головой под тяжестью своей традиционной символической нагрузки - весна-Россия-etc. - но в ранних стихах чего только не было.
道

Lac, nuage, château

Посмотрел французский перевод "Облака, озера, башни" (выполненный Ивонн и Морисом Кутюрье "с американского" в сборнике "Mademoiselle O" издательства, если не ошибаюсь, 10/18).

Во-первых, сразу бросилось в глаза название. По-французски это "Lac, nuage, château" - "Озеро, облако, башня" (то есть, конечно, замок или усадьба, а не башня как таковая). Тут еще понятно: "лак-нюаж-шато" всяко ритмичнее "нюаж-лак-шато".

Но во-вторых: из перевода бесследно исчезло одно из самых замечательных мест оригинала. По-французски Василий Иванович, "усевшись в сторонке и положив в рот мятную конфету, открыл маленький том Тютчева, который давно собирался перечесть, но его попросили отложить книгу..."

А знаменитое в скобках после "перечесть" "Мы слизь. Реченная есть ложь", - и дивное о румяном восклицании" - отсутствует напрочь.

С одной стороны, понятно, что найти какой-то французский адекват очень сложно, если не невозможно. С другой, выбрасывать из текста кусок вообще - все-таки странно. С третьей: а в английском переводе от "мысли изреченной" хоть что-то осталось?
pythia

(no subject)

А у кого-нибудь есть какие-нибудь версии интерпретации травестии "Мы слизь. Реченная есть ложь" в "Облако. Озеро. Башня"? Ведь это явно не издевательство над Тютчевым. Как это вписать в структуру рассказа?
Может быть, кто-нибудь встречал, что про это было написано или поделится своими размышлениями?
guirlande dorée
  • sensen

(no subject)

НАБОКОВУ


Тяжело захлопнулась дверь.
Эхо громкой пощечиной отскочило от потолка и пола, скатываясь вниз по гранитной лестнице, играя звонкий пинг-понг на мраморной облицовке стен, вплетаясь в ажурные балюстрады перил, неистово падая вниз, в колодец лестничного пролета с двенадцатого этажа. И там, на первом долго препетало дразня, заманивая заглянуть на дно.
Дверь захлопнулась окончательно, облегченно выплюнув его в серо-желтый полумрак парадного: бесприютно, беспризорно.
Заледеневшее плато лестничной площадки с крепостной законной дверью –
ничейная нейтральная зона – сфера вне тепла, вне света, вне обслуживания.
И лишь за дверью свет, тепло и булочки с корицей, и лишь за дверью шелковый, сиреневый халат, небрежно наброшенный победоносном флагом на душистые дорогие плечи, едва прикрывающий грудь, никогда не застегивающийся на последние три пуговицы. Флаг неоспоримой победы и полной капитуляции.
Но лишь за дверью…
А на плато, как на вершине пика стерильно, холодно и одиноко. И нет другого выхода – как только вниз.
Вниз, чтоб стать невидимым и потеряться среди людей, машин и звуков, чтоб захлебнуться углекислым газом и опьянеть, чтоб окунуться в много октавную мажорность дня и раствориться в увертюрном сумасброде, и забыть.
Забыть как ледяное эхо бьет плетью по барабанным перепонкам, гнездиться перепелкой в сердечных камерах, впивается прохладным мятным осколком леденца под небо и на мгновенье превращает пульс в контуженную аритмию.
Забыть сиреневую шелковистость, переходящую в неотразимую, почти притворную шелковую белизну и третью пуговицу, снизу вне петли, всегда готовую дать корольку порхать. Забыть упругий локон, пропитанный нектаром феромона, зрачки сосков сиренево глядящих долго, не моргая сквозь занавес халата.
Все начисто забыть.
Настолько чисто, что даже не припомнить любила ли она конфеты или конфетти.
Дверь захлопнулась и замолчала.
Молчала как глухонемой монгольский пограничник. И без особенных усилий можно было слышать натружено посапывающий чайник, готовый закипеть в любой момент и звонкий серебристый хохот чайных ложек, ее шаги то громкие в гостиной на паркете, то приглушенные в прихожей на ковре. I’ll hide and you will find me, Humbert-Humbert.
Гранитное плато настолько не живое, что даже не пылится и остается чистым долго-долго ( его давно уже никто не убирает). Потустороннее, унылое пространство – длиною, шириною, глубиной, еще одним каким то непонятным измереньем напоминает безысходность. Здесь делать нечего, здесь нету дел, здесь даже губернатор не у дела – один удел пуститься вниз, но так чтоб не коснуться мрамора плечом, не поскользнуться на граните, и твидовой штаниной не зацепить ветвистые узоры чугуна, не оступиться на второй ступени.
Пуститься вниз – в десант по нисходящей, в безумный слалом – там где парабола заходит в экстремальный минус и только на секунду задержаться наверху и глянуть в пропасть.
А там, на первом, дразня и зазывая, парит фантом халата, гипнотизируя магнитно, магнетизируя гипнозно, замедленным паденьем парашюта.