Aля Берлина (logophilka) wrote in ru_nabokov,
Aля Берлина
logophilka
ru_nabokov

Categories:

-Есть у Набокова хоть один нестранный роман? - А як же!


— «Отчаяние» между тем один из самых странных романов Набокова, — голос появился, как появляются перед глазами.

Артемьев на секунду задумался, скосил зрачок и обнаружил, что
сообщивший про «Отчаяние» мужичонка (пока Артемьев обозревает его
внешность, обратим внимание на эту удивительную особенность чужой
устной речи: кавычки в ней обнаруживаются постфактум, а потому еще
некоторое время суетливо тычутся, как опаздывающий пассажир, прежде чем
заскочить на искомое слово) имеет тяжелое лицо цветов российского
флага, ветхую бороду, похожую по степени непродуманности композиции на
сочинения писателя Хемингуэя, очевидного происхождения выхлоп изо рта и
в меру кладбищенское одеяние, как бы окончательно удостоверяющее
карикатурность ситуации. Артемьев отнес мужичонку на счет бульвара,
уязвленного пренебрежительной артемьевской интерпретацией. Артемьев
зауважал бульвар и ответил:

— Во-первых, формула «один из самых...» — апофеоз
стилистического ублюдства. Во-вторых, — Артемьев прибавил лекторских
интонаций, прибавил достоинства, — есть у Набокова хоть один нестранный
роман?

— А як же! — мужичонка, до того несколько несфокусированный,
обращавшийся отчасти к Артемьеву, отчасти к бульвару, а отчасти и
совсем в никуда, сильно оживился, придвинулся, колыхнув перегаром, как
тряпкой, выволок из кулака толстые короткие пальцы и стал загибать:
«Машенька» — раз, «Приглашение» — два. «Пнин», опять же, не странный,
до странности, я бы сказал, не-странный (Артемьев удивился, с какой
легкостью, чуть не изяществом его собеседник перешел от одного
написания «не странный» к совершенно иному, демонстрируя
осведомленность в модных прихватах, но и выдавая легковесность,
расхожесть своих философических симпатий)... Потом — «Сухие грозы»... А
странна ли «Лолита»?

— Ладно, ладно, — перебил Артемьев, замечая про себя, что
средний и безымянный палец на кисти мужичонки следовало бы поменять
местами, чтобы соблюсти хронологию набоковских текстов. — Как-то это
все... Ли-ло-ли... вот уж признак выдумали — «странный»... Эдак все,
что угодно... Чем, извольте, «Отчаяние»-то... странно?

— «Отчаяние»-то... — проговорил мужичонка, засовывая в нос
палец, обозначавший минутой раньше «Приглашение на казнь». Видно было,
что не особенно он к ответу и готов. — Ну как... Вот, допустим, Набоков
уловки всегда прячет, загадки придумывает. Их отгадать надо.

— А один хороший человек на букву «х», — строго сказал
Артемьев, — говорил, что Сирин, напротив, прием обнажает. Показывает
заячьи уши, чтобы за них же и...

— Дык то прием, — вскричал мужичонка, — хренова твоя голова!
Это тебе, дурошлепу, инструмент показывают, щипчики... А что этими
щипчиками, что там с ушами в шляпе — изволь, сообрази, да сообрази еще,
что именно эти уши отыграны, а не другие... Отгадаешь — один из пяти...

— Например? — спросил Артемьев.

— Например? — мужичонка хлопнул себя по колену. — Ну вот
«Машенька». Там он вначале, не зная еще, что этот козел на Машеньке
женат, видит во сне, будто с ним одно яблоко грызет, а потом
оказывается, что он с Машенькой любил от одного яблока откусывать.

— Ну? — снисходительно улыбнулся Артемьев, вспоминая, что забыл
о пиве, и забывая снова. Протопали два милиционера, волоча за собой
ЭРИ-72, про которое как-то написал желчное стихотворение живущий в пяти
шагах от бульвара поэт. Бульвар вообще ожил, замелькались прохожие,
сдвоенные скамейки оседлала бригада подростков.

— Еще? Ну вот он встречу с Машенькой как бы пропивает, да?
Нахлестался ночью и проспал. Там даже есть такая материализация
метафоры — слова «материализация метафоры» мужичонка, словно
спохватившись, выговорил с большим трудом и перепутав все ударения, —
он на часах химическим карандашом отмечает время приезда — восемь, что
ли... Восемь, не помнишь?

Артемьев промолчал.

— Пусть восемь. А потом, засыпая, он рюмку перевернул, водка
вытекла, и капля — кап на циферблат, именно на восьмерку. И пометка на
цифре от капли водки и расплылась.

На этот раз все ударения были расставлены издевательски точно. Артемьев нахмурился. Подосланный не унимался.

— А и еще! Он там козлу будильник подводит, чтобы тот точно
проспал. Чтобы зазвенело, когда этот Машеньку уже умыкнет. И сам
поставил так, чтобы тот — муж-то — Машеньку и встретил.

— То есть? — оторопел Артемьев.

— Ага! — торжествующе воскликнул мужичонка. — То-то! А туда же —
«обнажение приема...» Он сначала поставил на пол, что ли, десятого — ну
и хватило бы Машеньку сто раз встретить и убежать хоть в Китай. А он
зачем-то подумал-подумал и перевел на одиннадцать. И тут уже ясно, что
встретит-то Машеньку не Ганин, а этот... как его... он все равно
проспится и прибежит на вокзал... А она куда денется-то, в Берлине? И
до одиннадцати не денется... Понял?

— Не понял, — раздраженно ответил Артемьев и тут же понял.

Мужичонка состряпал кроткую рожу и слащаво так улыбнулся, будто желая посоответствовать источнику ассоциации.



Во-первых, меня этот отрывочек очень порадовал, так что хотелось поделиться. А во-вторых, интересно, не пародирует ли он какой-нибудь конкретный набоковедческий труд? Понимаю, что мысли эти наверняка звучали не один раз, а именно в таком порядке (в таком стиле - боюсь, маловероятно)? Курицин ведь не дурак написать "лютый постмодернистский рассказ, являющийся римейком текстов Борхеса, Набокова и Тургенева и содержащий такое количество скрытых цитат, что сейчас автор вряд ли осознал бы треть" (автохарактеристика), наверняка что-нибудь припрятал.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments