Kior Janev (eiuia) wrote in ru_nabokov,
Kior Janev
eiuia
ru_nabokov

Categories:

О втором томе "Дара"

А. Долинин "Загадка недописанного романа", "Звезда", 1997. № 12. С.215-224.

-Кое-что дописать, - прошептал полувопросительно Цинциннат,
но потом сморщился, напрягая мысль, и вдруг понял, что,
в сущности, всё уже дописано.

В. Набоков. "Приглашение на казнь"

Семидесятый номер "Современных записок", вышедший в свет в апреле 1940 года, открывался новой публикацией В. Сирина. Заголовок и подзаголовок над текстом гласили:
SOLUS REX
Роман
Единственное, что отличало форму публикации от всех предшествующих романов Набокова, печатавшихся в журнале, - это отсутствие какой-либо маркировки, делящей текст на главы; можно было подумать, что начало романа представляет собой нечто вроде вступления или пролога, за которым должна последовать его основная часть. На такую возможность указывал и неожиданный, немотивированный перебив в последовательном рассказе о безымянном короле некоей фантастической островной страны - авторское отступление, открывающееся местоимением "Мы" и кончающееся единичным - никак не мотивированным - упоминанием о персонаже, находящемся в иной, "неостровной" реальности:
"Мы склонны придавать ближайшему прошлому (вот я только что держал, вот положил сюда, а теперь нету) черты, роднящие его с неожиданным настоящим, которое на самом деле лишь выскочка, кичащийся купленными гербами. Рабы связности, мы тщимся призрачным звеном прикрыть перерыв.
<...> Так, между прочим, думалось несвободному художнику, Дмитрию Николаевичу Синеусову, и был вечер, и вертикально расположенными рубиновыми буквами горело слово "GARAGE"." (1)
Публикация завершалась традиционным для толстых журналов редакционным уверением на странице 36: "Продолжение следует".
Увы, обещанного продолжения не последовало. Семидесятый номер "Современных записок" оказался последним в истории журнала. В середине мая 1940 года немецкие войска, прорвав линию Мажино, ворвались во Францию, но Набокову, к счастью, не пришлось стать свидетелем их победоносного вступления в Париж. 20 мая на пароходе "Шамплен" он с семьёй отплыл в США.
Сведения о предшествующей и последующей судьбе "Solus Rex", которыми мы располагаем, чрезвычайно скудны и противоречивы. Как справедливо замечает биограф Набокова Брайан Бойд, невозможно себе представить, чтобы писатель начинал публикацию романа в "Современных записках", не написав хотя бы вчерне достаточно большую часть текста и не имея чётких планов его завершения (2). Однако в русских архивах писателя, находящихся в Библиотеке Конгресса и Нью-Йоркской публичной библиотеке, нет никаких материалов, связанных с ранним этапом работы над "Solus Rex"(3). Через год после переезда в Америку, 29 апреля 1941 года, Набоков писал Эдмунду Уилсону:
"Единственное, что меня по-настоящему беспокоит, - это то, что я, за исключением нескольких мимолётных свиданий украдкой, не имел регулярных сношених с моей русской Музой, и я слишком стар, чтобы переменится конрадикально (шутка недурна), и уехал из Европы посередине большого русского романа, который скоро начнёт сочиться из какой-нибудь части моего тела, если я оставлю его внутри" (4).
Из слов Набокова явствует, что в это время он ещё не отказался от мысли закончить свой роман, написанный, судя по всему, примерно наполовину. В конце октября 1941 года, в ответ на настойчивые просьбы Марка Алданова, затевающего издание русского журнала в США, Набоков посылает ему фрагмент романа, озаглавленный "Ultima Thule", и в сопроводительном недатированном письме поясняет:
"<...> посылаю вам "статью", как говорил некто Арбатов, который всё называл "статьей", будь то рассказ или кусок романа, или даже стихи. Простите, что задержал, - я добыл машинку только в субботу.
Я не поместил на манускрипте, но хорошо бы сделать сноску, как бывало:
Отрывок из романа "Solus Rex", начало которого см. в (последнем, - каком именно?) No. "Современных записок" (5)."
"Ultima Thule" была напечатана в первом номере "Нового журнала", вышедшем в свет в январе 1942 года, но без сноски, первоначально предложенной Набоковым. Из этого факта можно заключить, что в период между концом октября 1941 года и началом января 1942 года Набоков принял решение не продолжать работу над романом. Не упомянул о романе Набоков и при повторной публикации начала "Ultima Thule", которое он включил как самостоятельный рассказ в сборник "Весна в Фиальте" (1956). Лишь в 1973 году он предварил публикацию английского перевода обоих известных нам фрагментов романа в сборнике "A Russian Beauty and Other Stories" вступительной заметкой, где рассказал о неосуществлённом замысле следующее:
"Зима 1939-40 годов оказалась последней для моей русской прозы. Весной я уехал в Америку, где мне предстояло двадцать лет подряд писать исключительно по-английски. Среди написанного в эти прощальные парижские месяцы был роман, который я не успел закончить до отъезда и к которому уже не возвращался. За вычетом двух глав и нескольких заметок [a few notes] эту незаконченную вещь я уничтожил. Первая глава появилась в печати под названием "Ultima Thule" в 1942 году ("Новый журнал", 1, Нью Йорк), глава вторая "Solus Rex" вышла раньше нее в начале 1940 года ("Современные записки", LXX, Париж) <...> о его незавершенности меня заставляет сожалеть то, что судя по всему, он должен был решительно отличаться от всех остальных моих русских вещей качеством расцветки, диапазоном стиля, чем-то не поддающимся определению в его мощном подводном течении" (перевод Г. А. Левинтона)(6).
Разумеется, не всё, сказанное здесь Набоковым, следует полностью принимать на веру. Так, его сообщение о последовательности первых двух глав недописанного романа, которое до сих пор никогда не ставилось под сомнение исследователями (7), опровергается самой формой публикации в "Современных записках" и скорее всего представляет собой намеренную мистификацию. Поскольку в начале 1940 года никто ещё не мог знать наверняка, что существование "Современных записок" подходит к концу и что через полгода Франция проиграет войну, Набоков, отдавая "Solus Rex" в журнал, явно намеревался печатать его из номера в номер, и едва ли у него были основания выдавать вторую главу романа за его начало, никак это особо не оговаривая. Следовательно, "Островной" фрагмент, которому в английском переводе Набоков присвоил заглавие всего романа "Solus Rex", вопреки позднейшим утверждениям писателя, следует считать не второй главой, а начальной частью текста, как он был задуман и отчасти написан в то время. Что же касается "Ultima Thule", то и она, как явствует из письма Набокова Алданову, по первоначальному замыслу не была ни отдельной главой, ни продолжением первого фрагмента, но представляла собой некий отрывок, место которого в романной композиции автор не считал возможным указать. Очевидно, что Набоков a posteriori выстраивает два фрагмента в простой хронологической последовательности, объясняющей фабульную связь между ними: в "Ultima Thule" художник Синеусов, у которого недавно умерла любимая жена, пытается вызнать тайну жизни и смерти у безумца Фальтера и собирается приняться за работу над серией иллюстраций к поэме о каком-то северном короле "в тумане моря, на грустном и далёком острове", заказанных ему (как, по легенде, "Реквием" Моцарту) странным незнакомцем, "известным писателем" из неизвестной далёкой страны; в "Solus Rex" мы попадаем в мир, созданный фантазией Синеусова, на остров "Ultima Thule", "родившийся в пустынном и тусклом море" его тоски. Сюжетное же построение недописанного романа, его общее композиционное устройство так и остаются загадкой. Набоков лишь смутно намекает на то, что по своему стилю и структуре "Solus Rex" должен был отличаться от всего написанного им ранее.
Значительно более важным представляется мне указание Набокова на то, что, уничтожив черновики романа, он сохранил, помимо двух фрагментов, ещё и несколько заметок к нему. К 1973 году основная часть русского архива писателя, тщательно отобранная и рассортированная им самим, находилась в Библиотеке Конгресса, и потому упоминание о сохраненных заметках можно рассматривать как приглашение к архивным разысканиям, обращенное к будущим исследователям. Однако изучение набоковского архива показывает, что писатель не оставил нам не только никаких записей, связанных с известными нам фрагментами романа "СР", но и вообще никаких предварительных заметок, набросков, планов, относящихся к какому-либо его русскому тексту. Единственное исключение из этого неукоснительно соблюдавшегося правила составляет школьная тетрадка в розовой обложке - "розовая тетрадь", как называет её Джей Грейсон, подробно описавшая содержащиеся в ней уникальные материалы (8). Они полностью подпадают под набоковское определение "a few notes", ибо это, действительно, несколько заметок, которые относятся примерно к тому же времени, что и "Solus Rex". Однако связь их с известными нам фрагментами незаконченного романа отнюдь неочевидна, так как все записи в "розовой тетради", на первый взгляд, представляют собой рудимент другого неосуществлённого замысла Набокова конца тридцатых годов - второй части или второго тома романа "Дар".
Если не считать нескольких коротких заметок, "розовая тетрадь" содержит материалы трех типов:
1. наброски нескольких сцен, в которых появляются или упоминаются персонажи "Дара": Федор Годунов-Чердынцев и Зина (теперь они женаты), сестра Федора, мать Зины и ее муж Щеголев;
2. окончание пушкинской "Русалки", которое должно было войти в текст романа как сочинение Годунова-Чердынцева (9);
3. план, или, вернее, краткий конспект предполагаемой главы книги.
Действие второй части "Дара" должно было происходить в конце тридцатых годов в Париже, куда Федор Годунов-Чердынцев и его жена Зина "недавно приехали из Германии".
Постаревший Федор - известный писатель, автор нескольких романов. "каков бы он ни был в молодости, это был теперь крупный, чуть что не дородный сорокалетний мужчина с густыми жесткими, кротко остриженными волосами и шероховатой на шее и по щекам. Тяжелый, рассеянный, по-волчьи пер<е>ливчатый и уклончивый блеск в тёмных глазах, странно натянутая кожа на лбу, диковатая белизна зубов и горб тонкокрылого носа - а главное <,> общее выражение усилья, надменности и какой-то насмешливой печали, обыкновенно произв<оди>ли впечатление почти отталкивающее на свежего человека, и особенно почему-то, на таких, кто был без ума от его книг, от его дара. В его облике находили что-то старомодное, крамольно-боярское в грубом забытом смысле, и в совмещении с силой его движений, с писательской сутуловатостью, с неряшливой одеждой, с легкой поступью <,> которую можно было бы назвать спортивной, если бы это слово не спорило с угрюмой русскостью его лица, эта его осанка была тоже с первого взгляда неприятна и даже несносна". Его отношения с Зиной далеко не безоблачны - в Париже они бедствуют, живут в крохотной однокомнатной квартире, и он бывает раздражен и даже груб. В нескольких отдельных набросках Набоков описывает мимолетное, но очень сильное увлечение Федора молодой парижской проституткой, о которой он не может забыть даже через год после двух их коротких встреч.
Для понимания авторского замысла особо важное значение приобретает план окончания романа, начинающийся со следующей заметки:
"Встречи с (воображемым) Фальтером (навеянные встречей с П., говорившее о jogger'e <)>. Почти дознался."
Именно эта заметка и являет собой единственное связующее звено между "розовой тетрадью" и известными нам фрагментами "Solus Rex", поскольку в ней упоминается Фальтер - безумец из "Ultima Thule", случайно разгадавший "тайну мира". По всей видимости, во второй части "Дара" Фальтер - это персонаж, воображаемый Федором под впечатлением какого-то рассказа; с ним герой (или его "представитель"?) ведет воображаемые беседы о "тайне мира", пока в них не вторгается жестокая реальность жизни. Согласно плану Набокова, диалог с Фальтером прерывала следующая череда событий:
"Вышел вместе с Зиной, расстался с ней на углу (шла к родителям); зашел купить папиросы (русские шоферы играют стоя у прилавка в поставляемые кабаком кости), вернулся домой, увидел спину жилицы, уходящей на улицу, у телефона нашел записку: только что звонили из полиции (на такой-то улице), просят немедленно явиться, вспомнил драку на улице (с пьяным литератором) на прошлой неделе, и немедленно пошел. Там на кожаном диване завернутая в простыню (откуда у них простыня?) лежала мертвая Зина. За эти десять минут она успела сойти с автобуса прямо под автомобиль. Тут же малознакомая дама, случайно бывшая на том автобусе. Теперь в вульгарной роли утешительницы. Отделался от нее на углу. Ходил, сидел в скверах. (Фальтер распался). Пошел к одним, там ничего не знали. Посидел. Пошел к О, посидел; когда оказалось, что уже знают, ушел. Пошел домой к сестре, не застал, встретил ее потом внизу. Пошел с ней домой за вещами (главным образом хотел избежать тестя и тещу). Поехал к ней, у нее ночевал в одной постели. (Чепуха с деньгами). Рано утром уехал на юг. Ее нет, ничего не хочу знать, никаких похорон, некого хоронить, ее нет.
В St (придумать: смесь Freijus и Сannes. Или просто Mentone?) бродил и томился. как-то (дней через пять) встретил Музу Благовещенскую (или Благово?). Зимой что-то быстрое и соблазнительное - но ничего особенного - минутное обаяние - ни в чем не откажет - было ясно. Тут сидела в пляжном полуплатье с другими в кафе. Сразу оставила их - и к нему. Долго не говорила, что знает (из газеты), а он гадал, знает ли. Сонно, мерзко. У меня в пансионе есть свободная комната. Потом лежали на солнце. Отвращение и нежность. Ледяная весна, мимозы, потом стало вдруг тепло (сколько - неделю длилась эта связь - и стыдно, и все равно вся жизнь к черту), случайно в роще увидел C avis, о которой так в детстве мечтал. Страстный наплыв. Все лето совершенно один (муза занималась сыском )провел в Moulinet. 1939. Осенью "грянула война", он вернулся в Париж. Конец всему, "трагедия русского писателя". А погодя...
Последние страницы: к нему зашел Кончеев (тот, с которым все не мог поговорить в "Даре" - два воображаемых разговора, теперь третий - реальный). Между тем завыли сирены, мифологические звуки. Говорили и мало обратили внимания. Г.: Меня всегда мучил оборванный хвост "Русалки", это повисшее в воздухе, опереточное восклицание "откуда ты, прекрасное дитя" (А-а! Что я вижу... как ласково и похабно тянул Х в полупьяна, завидя хорошенькую). Я продолжил и закончил, чтобы отделаться от этого раздражения. К.: Брюсов и Ходасевич тоже. Куприн обозвал В. Ф. нахальным мальчишкой - за двойное отрицание.
Г.: читает свой конец. К.: мне только не нравится насчёт рыб.
Оперетка у вас перешла в аквариум. (10). Это наблюдательность двадцатого века. Отпускные сирены завыли ровно. К. потянулся: пора домой. Г., держа для него пальто: Как вы думаете, - донесем, а? К. напряженным русским подбородком прижимая шарф, исподлобья усмехнулся: Что ж, все под немцем ходим. (Он не совсем до конца понял то, что я хотел сказать.)
Все."
Тематическая связь этого плана с незавершенным романом "Solus Rex" не вызывает сомнений. У обоих героев - Федора Годунова-Чердынцева и художника Синеусова умирает жена; оба не могут прийти в себя после ужасной потери и сначала маются в тоске на Лазурном берегу, а затем возвращаются в Париж; для обоих спасением оказывается творческий импульс, полученный от чужого текста - от незавершенной "Русалки" или загадочной иноязычной поэмы. Наконец, оба пытаются вызнать у Фальтера некую тайну бытия, хотя в этом случае ситуация зеркальна: в "Ultima Thule" смерть жены Синеусова предшествует его встречам с Фальтером, причем эти встречи изображены повествователем как реальные, тогда как в продолжении "Дара" после гибели Зины воображаемый Фальтер (то есть такая же фантазия Федора, как Кончеев или отец в первой части) "распадается".
Пытаясь объяснить перекличку заметок ко второй части "Дара" с опубликованными фрагментами незавершенного романа и установить место всех этих материалов в запутанной (и, главное, крайне слабо документированной) истории писательских занятий Набокова во второй половине 1939 - начале 1940 года, Брайан Бойд предположил, что "Solus Rex" явился своего рода тематической филиацией более раннего проекта. Согласно его гипотезе, Набоков обдумывал продолжение "Дара" летом и в сентябре 1939 года, когда и были сделаны тетрадные заметки; затем он прерывает подготовительную работу, в октябре-ноябре пишет повесть "Волшебник" и после этого уже не возвращается к идее продолжить "Дар"; вместо этого он принимается за новый роман "Solus Rex", который немедленно печатает в "Современных записках", начиная почему-то не с первой, а со второй главы (11).
На мой взгляд, однако, эту гипотезу никак нельзя назвать убедительной, ибо она не учитывает следующие обстоятельства:
1. Как явствует из вышеприведенного конспекта, разговор Годунова-Чердынцева с Кончеевым происходит во время воздушной тревоги в Париже, причем оба героя относятся к "мифологическим звукам" сирен как вплоне привычному, обыденному явлению. Следовательно, этот фрагмент мог быть написан Набоковым, самое раннее, в конце осени или, что более вероятно, зимой 1939-1940 года, когда воздушные тревоги стали проводится в Париже более или менее регулярно. На то, что заключительная сцена романа происходит поздней осенью или зимой, косвенно указывает и одежда Кончеева; во всяком случае, для сентября в Париже пальто и шарф - явный анахронизм.
2. Поскольку 70-й номер "Современных записок" вышел в свет в апреле 1940 года, напечатанное в нем начало романа "Solus Rex", как справедливо отмечает сам Бойд, должно было поступить в редакцию не позднее февраля. Но тем самым его гипотеза оставляет писателю всего-навсего два месяца (декабрь 1939 - январь 1940) на то, чтобы детально проработать сюжет и общую композицию сложнейшего, "небывалого" романа, придумать язык, географию, историю фантастического северного острова, написать вчерне изрядную часть текста и подготовить для немедленной публикации фрагмент объемом в два печатных листа - скорость, которая была не под силу даже быстро писавшему Набокову. Если для сравнения мы обратимся к творческой истории "Приглашения на казнь" - романа, который Набоков, по его собственным словам, написал быстрее прочих, в невероятном порыве поэтического вдохновения, - то увидим, что между началом работы над рукописью и отсылкой первой ее части (примерно те же два листа) в "Современные записки" прошло более полугода.
Из вышеизложенного следует, что Набоков начал работу над "Solus Rex" не позднее июля-августа 1939 года и что заметки ко второй части "Дара" (или, по крайней мере, конспект ее последней главы) делались одновременно с подготовкой к печати нового романа. Объяснить же это необычное для Набокова совмещение, как мне представляется, можно только если предположить, что речь шла об одном и том же замысле, об одном и том же трехплановом романе - романе, который должен был вобрать в себя и линию Годунова-Чердынцева, и историю художника Синеусова, и воображаемый мир северного острова. По-видимому, "Solus Rex" был задуман и отчасти написан как продолжение "Дара" или, парафразируя финал "Истинной жизни Себастьяна Найта", вторая часть "Дара" - это и есть "Solus Rex", а "Solus Rex" - это и есть вторая часть "Дара". Показательно, что, делая заметку о Кончееве в конспекте последней главы, Набоков говорит о нем как о персонаже "Дара", а не первой части или первого тома; это значит, что у второй части должно было быть собственное заглавие. "Solus Rex" вполне годится на эту роль,ибо в мире Набокова "одиноким королем" может быть назван любой истинный художник, и в первую очередь герой "Дара" Годунов-Чердынцев, который к концу книги должен был, потеряв Зину, остаться в полном одиночестве, не до конца понятый даже умным сподвижником, - наедине со своим "королевским искусством".
Наше предположение, сколько бы неожиданным оно не казалось, подтверждается одним важным документальным свидетельством. 14 апреля 1941 года Марк Алданов писал Набокову из Нью Йорка:
"Не забудьте, что Вы твердо обещали нам новый роман - продолжение "Дара". Я сегодня получил письмо от Бунина, он сообщает, что уже выслал мне "Темные аллеи"(13)".
Само построение фразы ("обещали нам") не оставляет никаких сомнений в том, что речь идет об обещании, которое Набоков дал Алданову как члену редакционной коллегии журнала или издательства, занятой поиском материалов для публикации. Об этом же свидетельствует и упоминание об отправке Буниным в США рукописи "Темных аллей" - последней, никому еще неизвестной книги писателя (14). А поскольку Алданов впервые начал заниматься журнально-издательской деятельностью только в 1941 году после переезда в Америку, когда он вместе с несколькими другими эмигрантами затеял издание русского литературного журнала по образцу "Современных записок" будущего "Нового журнала" (15), то и датировать это обещание можно лишь первыми месяцами 1941 года (16). Именно в это время Набоков часто встречался с Алдановым в Нью Йорке и, по всей видимости, раскрыл ему тайну своей недописанной книги, назвав ее продолжением "Дара" и пообещав по завершении передать новому изданию. Показательно, что Набоков делится с Эдмундом Уилсоном своим беспокойством о судьбе незаконченного русского романа, не оставляющего его воображения, сразу же после получения письма от Алданова. По-видимому, напоминание о недавних планах быстро завершить работу над второй частью "Дара", как и поданная Алдановым надежда на скорое возрождение литературной жизни эмиграции под американским флагом вызвали у Набокова острое желание возобновить связь с заброшенной "русской Музой" и дописать роман - желание, которое в конце концов так и осталось неутоленным.
Разумеется, нам остается только гадать, какое место могли бы занять дошедшие до нас, разрозненные фрагменты и наброски в общей композиции романа и каким образом Набоков намеревался соединить его сюжетные линии. Однако аналогия с первой частью "Дара" все-таки позволяет нам сделать некоторые гипотетические предположения на этот счет. Как известно, "Дар" построен как роман "литературного воспитания", как история литературного становления героя, и потому его большую часть составляют вставные тексты, написанные Годуновым-Чердынцевым - его стихи, его недописанная книга об отце, его новелла о Яше Чернышевском, наконец, его "Жизнеописание Чернышевского". Все главые события романа происходят в творческом сознании начинающего писателя; когда он трансформирует свой жизненный и читательский опыт во "вторую реальность" искусства; когда на наших глазах рождаются его "творческие сны", стихотворения, прозаические тесты. По сравнению с этими событиями вся внешняя, часто биографическая сторона его существования за три года романного времени (включая даже любовь к Зине) отступает на второй план или, вернее, получает роль хранилища или накопителя информации, подлежащей творческой переработке.
Даже те небольшие наброски ко второй части "Дара", которыми мы располагаем, убедительно свидетельствуют о том, что и на этот раз в центре романа должны были оказаться литературная личность Годунова-Чердынцева и его рождающиеся на глазах читателя сочинения. Набросок сцены, где Зина беседует с докучным визитером по фамилии Кострицкий, племянником ее отчима Щеголева, апологетом силы и большим поклонником нацистского режима, начинается с упоминания о книгах Федора, осуществившего свою мечту и ставшего известным прозаиком:
""О нет, ответила Зина. Книги, романы".
Кострицкий или вроде Кострицкого ухмыл<ь>нулся, показав розовую дыру вместо резца: видите ли, жизнь у нашего брата так складывается, что русская книжка, как таковая, попадается не часто. Имя, конечно, слышал, но..."
Когда Федор возвращается домой и застает незванного и омерзительного гостя, он приходит в ярость, потому что это отвлекает его от работы:
"<...> я прихожу домой, сказал он вполголоса, после мерзкого дня у мерзких киноторгашей, я собирался сесть писать, я мечтал, что я сяду писать, а вместо этого нахожу этого сифилитического прохвоста, которого [только] ленивый с лестницы не спускал <...>"
Группа набросков трех эпизодов, связанных с проституткой Ивонн (или Колет, как первоначально назвал ее Набоков) и озаглавленных "Встречи с Колет", открывается стихотворным наброском, в котором Федор, по-видимому, пытается передать шок изнавания в вульгарной уличной девке своей "прекрасной дамы":
все в ней - ударило, рвануло,
до самой глубины прожгло,
все по пути перевернуло,
еще глагольное на -гло,
на гладком и прямоугольном
- на чем? на фоне мглы моей.
Описания обычных прелиминарий и самого совокупления в комнате отеля пронизаны словесной игрой, метаописаниями, литературными реминисценциями. Годунов-Чердынцев цитирует, например, лицейское стихотворение "смуглого подростка" Пушкина "Князю А. М. Горчакову" ("Спеши любить и, счастливый вчера, / Сегодня вновь будь счастлив осторожно"), "Каменного гостя" ("Ты молода и будешь молода..."), пушкинское "нет, я не дорожу мятежным наслаждением..." ("торопит миг последних содроганий"), "Сияла ночь. Луной был полон сад..." Фета ("И так хотелось жить, чтоб звука не роняя..."), "Своенравное прозванье..." Баратынского, "Воспоминание" Жуковского; он пародирует "максимально горького" Максима Горького и Блока; он благодарит русскую словесность за то, что она и ее "соловое слово" спасают его от искушения банальностью: "Русская словесность, о русская словесность, ты опять спасаешь меня. Я отвел наваждение лубочной жизни посредством благородной пародии слова". Как и в первой части "Дара", проза тут незаметно перетекает в стихи, а стихи, как пишет Набоков на полях рукописи, постепенно переходят в прозу. Завершающее "Встречи с Колет" стихотворение, по замыслу автора, должно было быть написано в строчку:
"<...> О русское слово, соловое слово, о западные импрессионисты!
И мимо столиков железных
все пьющих рюмочками губ
сок завсегдатаев полезных -
за светлы трупом темный труп
и мимо палевых бананов
рекламных, около живых
и многоногих барабанов
твоих уборных угловых,
Париж! я ухожу без гнева
с небывшего свиданья в мир,
где дева не ложится слева...
Разумной рифмы не оказалось при перекличке, и собрание было распущено, - а сколько раз он давал себе зарок не соблазняться возможностью случайного сброда образов, когда вдохновение только раб на поверхности, а внутри не тем занят, совсем не тем".
Наконец, последняя глава романа, как мы видели, должна была включать в себя некие воображемые беседы Федора (или его героя?) со всезнающим Фальтером; после смерти Зины и короткой связи с Музой Благово Федор уединяется с другой, подлинной своей музой в Moulinet и все лето что-то пишет (ср.: "муза (слово написано с маленькой буквы) занумалась сыском"); возможно, некоторые результаты этого "сыска" он и демонстрирует Кончееву в Париже, когда читает ему завершение "Русалки". Как и финал первой части "Дара", финал всей книги снова отсылал к Пушкину, причем не только прямо - через "Русалку", но и косвенно - через скрытую реминисценцию в странном вопросе Федора: "Донесем?" Ключ к его разгадке, не замеченный Кончеевым, содержится в первых четырех строках стихотворения Пушкина "Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной", где мотив провиденциального спасения впрямую связывается с главным для Набокова понятием ДАРа:
Земли достигнув наконец.
От бурь спасенный Провиденьем,
Святой владычице пловец
Свой дар несет с благоговеньем.
Спасет ли Провиденье русскую литературу "от бурь"? Донесем ли мы до "святой владычицы" - вечности - дар, завещанный нам от Пушкина? - вот вопросы, которые тревожат Годунова-Чердынцева и его создателя перед лицом "конца всему".
Демонстративная литературная и металитературность набросков к продолжению "Дара" (как и насыщенность их стихотворными вставками и пародиями) заставляют предположить, что "Solus Rex", как и собственно "Дар", не мог не включать и вставных прозаических текстов, написанных или задуманных Федором, - скорее всего, фрагментов романа или романов (едва ли случайно эпозод с Кострицким открывался упоминанием о Федора как романисте), а может быть, и некоего целостного "текста в тексте", наподобие "Жизнеописания Чернышевского". Как явствует из набросков, основное действие второй части должно было охватывать весьма длительный промежуток времени; возможно, те же три с небольшим года, что и собственно "Дар". Разговор Зины с Кострицким происходит летом 1936 или 1937 года, вскоре после переезда Годуновых-Чердынцевых в Париж; встречи Федора с проституткой относятся к более позднему времени, когда Зина находится на Лазурном берегу, хотя датиривать эпизоды точнее, к сожалению, не представляется возможным; еще год спустя Федор приходит на то же место, надеясь снова встретить там Ивонн; Зина погибает в 1939 году, ранней весной; финальная беседа с Кончеевым - это конец того же 1939 года. Таким образом, в общей конструкции романа было оставлено достаточно свободных ячеек, которые могли заполнить сочинения главного героя. Вероятно, начало "Solus Rex", напечатанное в "Современных записках", и отрывок "Ultima Thule", переданный Алданову в "Новый журнал", как раз и представляют собой единственные дошедшие до нас фрагменты некоего "романа в романе" - той главной книги, которая занимала писательской воображение Федора Годунова-Чердынцева в предвоенные годы.
Известно, что задумав в 1933 году "Дар", Набоков начал осуществление замысла именно со "вставных текстов". На раннем этапе работы он как бы перевоплощается в своего героя, сочиняя за него серию стихов (некоторые из них впоследствии не вошли в роман), "Жизнеописание Чернышевского", рассказ о Яше Чернышевском (опубликованный как отдельная новелла под название "Треугольник в круге"), и только после это "обстраивает, завешивает, окружает" их "чащей жизни" Годунова-Чердынцева. В связи с этим уместно предположить, что, задумав продолжение "Дара", Набоков применил тот же метод и написал вначале ряд сочинений за Федора (17), отдельные осколки которых успели попасть в печать до того, как он принял решение прекратить работу над романом.
Что же касается основной сюжетной линии романа, то он, видимо, планировал завершить ее разработку позднее, и потому никаких ее следов, за исключением набросков в тетради, не сохранилось.
Напомню, что сюжетный механизм "Дара" приводит в движение тема благосклонной судьбы: подобно хитроумному художнику, преодолевающему косность своего материала, судьба с помощью разнообразных "приемов" сводит героя и героиню, и в конце книги, разгадав этот замысел, Федор собирается положить его в основу будущего "замечательного романа" - воображенного и воображаемого текста, который изоморфен собственно "Дару", но не тождествен ему. О попытках ретроспективно выявить в собственном прошлом связный "текст судьбы", подготавливающий и предвосхищающий настоящее, размышляет в самом начале "Solus Rex" художник Синеусов. "Оглядываясь, мы видим дорогу и уверены, что именно эта дорога нас привела к могиле или к ключу, близ которых мы очутились, - думает он. - Дикие скачки и провалы жизни переносимы мыслью только тогда, когда можно найти и в предшествующем признаки упругости или зыбучести" (18). Упоминание о могиле и ключе как альтернативных вариантах настоящего прямо отсылает к финалам обеих частей "Дара": собсвенно "Дар" заканчивался тем, что Федор и Зина направлялись домой, не подозревая, что у них нет ключа от квартиры (19), тогда как продолжение должно было завершиться смертью Зины.
Судя по плану последней главы продолжения "Дара", судьба в нем уже не награждает героя и не беззлобно подшучивает над ним, оставляя его без ключей, а сурово карает его (за измену? за иссякание любви? за попытки "дознаться"?) отбирая у него Зину, и потому вся композиция "Solus Rex", вероятно, должна была инвертировать построение первой части. Если в "Даре" "маневры судьбы" предшествуют роману Федора, то в "Solus Rex", по-видимому, роман, написанный или задуманный героем, предвосхищает или предугадывает удар, который наносит ему судьба. В воображенных Федором двух "реальностях" умирает жена Синеусова и, как сообщил Набоков, должна погибнуть жена короля на "северном острове" (20); потери вымышленные отзываются потерей действительной, на которую герой отвечает символическим литературным актом: он дописывает незавершенную драму Пушкина о человеке, мучимом раскаянием, - драму, которая, по предположению Ходасевича, "должна была стать трагедией возобновившейся любви к мертвой" (21).
Прекратив работу над "Solus Rex" и уничтожив большую часть написанного, Набоков тоже совершил символический литературный акт, но только противоположный по смыслу. Отречением от романа, герой которого находит последнее прибежище в русской словесности и надеется, вопреки всем ударам судьбы, "донести" ее дары, русский писатель В. Сирин заявлял о том, что он слагает с себя подобную "ношу" и прекращает собственное существование. После долгих, мучительных колебаний, Набоков все-таки решил выйти из прибежища русской литературы и положить конец "истинной жизни" В. Сирина: она оставалась позади, в довоенной Европе, и ее логично завершал итоговый роман "Дар", который в таком случае не требовал продолжения. На смену Сирину пришел американский писатель Vladimir Nabokov, развивший главные темы недописанного по-русски романа "Solus Rex" в написанных по-английски романах "Bend Sinister" и "Pale Fire" (22). Отдельные отголоски того же замысла слышны и в "Лолите" (23). Однако сохранившиеся фрагменты вместе с черновыми заметками и неясными, намеренно двусмысленными указаниями самого писателя возвращают продолжение "Дара" в русскую литературу, где оно попадает в особый класс фантомных или полуфантомных текстов, которые входят в ее основной состав в качестве нереализованных потенций. Загадка недописанного романа Набокова сродни загадкам второго тома "Мертвых душ" и "Братьев Карамазовых", пушкинской незавершенной прозы и "Русалки", лермонтовского "Штоса", романа Толстого о декабристах или романа, о котором мечтал Чехов, - одним словом, всех тех книг, отсутствие которых нам дано ощутить как потерю, но не дано восполнить. Недописанные тексты суть упущенные возможности литературы, свидетельствующие о многовариантности ее путей. Они постоянно ставят перед нами сакраментальный вопрос: "Что было бы, если?", на который нет и не может быть окончательного ответа, ибо ушедший писатель, как Пушкин в ремарке, завершающей набоковское окончание "Русалки", всегда будет недоуменно пожимать плечами из своего инобытия.

(1) Современные записки. 1940. No. 70. С. 9.
(2) Brian Boyd. Vladimir Nabokov. The Russian Years. Princeton, N. J., 1990. P. 517.
(3) Я искренне благодарю Д. В. Набокова, который разрешил мне ознакомиться с этими архивами и процитировать некоторые документы в этой работе.
(4) The Nabokov-Wilson Letters. Correspondence between Vladimir nabokov and Edmund Wilson, 1940-1971 / Edited, annotated and with an Introductory Essay by Simon Karlinsky. New York, Hagerstown, San Francisco, London, 1979. P. 44.
(5) Цит. по публикации Андрея Чернышева: "Как редко теперь пишу по-русски...". Из переписки В. В. Набокова и М. Алданова // Октябрь. 1996. No. 1. С. 129 (подчеркнуто в подлиннике).
(6) Цит. по: The Stories of Vladimir nabokov. New York, 1995. P. 653-654.
(7) См., например: D. Barton Johnson. Worlds in Regression: Some Novels of Vladimir Nabokov. Ann Arbor, Michigan, 1985. P. 206-223; Brian Boyd. Vladimir Nabokov. The Russian Years. P. 517-520.
(8) См.: Jane Grayson. Washington's Gift: Materials Pertaining to Nabokov's "Gift" in the Library of Congress // Nabokov Studies. 1994. Vol. 1. P. 21-68. В этой работе исправлены существенные неточности, допущенные Брайаном Бойдом, который первым упомянул о существовании черновых заметок к продолжению "Дара", но описал их весьма небрежно (см.: Brian Boyd. Vladimir Nabokov. The Russian Years. P. 516-517). Грейсон, в отличие от Бойда, верно передает общее содержание набросков, хотя некоторые предложенные ею прочтения автографа вызывают возражения. Бллагодаря любезному разрешению Д. В. Набокова, я получил возможность самолично ознакомиться с "розовой тетрадью" (Nabokov's Papers in the Library of Congress. Box 6. Folder 6d) и все выдержки из нее, приводимые ниже, являются результатом изучения рукописи.
(9) Набоков напечатал заключительную сцену "Русалки" под своей подписью во втором номере "Нового журнала" (1942) без каких-либо указаний на ее связь с незаконченным романом. Как отметила Джейн Грейсон, журнальный текст существенно отличается от неотделанного черновика. Прежде всего обращают на себя внимание разные финалы сцены: если в опубликованном варианте Русалочка уводит Князя на речное дно, где над ним склоняется Царица-Русалка, то в черновом наброске Князь с криком "О смерть моя!.. Сгинь, страшная малютка" убегает и вешается, а Царица "лютой мукой дочку мучит / Упустившую отца" (см.: Jane Grayson. Washington's Gift: Materials Pertaining to Nabokov's "Gift" in the Library of Congress. P. 31-32).
(10) Кончееву не понравилось следующее место из монолога Русалочки: "В младенчестве я все на дне сидела / И вкруг остановившиеся рыбки / Дышали и глядели <...>". Набоков исключил эти строки из опубликованного в "Новом журнале" варианта.
(11) Brian Boyd. Vladimir Nabokov. The Russian Years. P. 516-520.
Subscribe

  • "Лолита": маленький вопрос

    « Перед моим приездом моя хозяйка [Шарлотта Гейз] предполагала позвать старую деву, по имени Фален (ее мать когда-то служила у Гейзихи в семье…

  • От Гумберта - Гумберту.

    Джулиан Барнс, "Попугай Флобера". В декабре 1849 года Флобер и Дю Кан поднялись на вершину пирамиды Хеопса. Ночь они провели у ее подножия, а в…

  • В.В. НАБОКОВ -- Масонство

    Если о масонах в окружении Цинцинната можно только предполагать по косвенным признакам, то Пнин.. читать дальше:…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments