Встречи с Колетт

«Сколько же?» — спросил Федор Константинович.
Она ответила коротко и бойко, и, слушая эхо цифры, он успел подумать: сто франков — игра слов, увлекается — и рифма на копье под окном королевы.
(прочтение Бабикова)

Она ответила коротко и бойко, и, слушая эхо цифры, он успел подумать — фран<цузс>кая игра слов, „увлекается“ и рифма на копье под окном королевы. (прочтение Долинина)

Комментарий Долинина:
Зная французское арго 1930-х годов, можно догадаться, что проститутка ответила Федору что-то вроде «cent balles [pour taper dans] la glotte» ( «сто франков за минет»), и понять набоковскую игру слов. «Cent balles» по-французски произносится точно так же, как «s’emballe» («увлекается»), а «la glotte», по-видимому, ассоциируется с именем рыцаря Ланселота (ср. lance — «копье»), сражавшегося на поединке с Маледаном под окном королевы.

Комментарий Бабикова :
Проститутка сказала цену – сто франков («франков» вписано над словом «игра», и здесь, на мой взгляд, у Набокова простая игра слов: франки – это и название германских племен, основавших Францию, чем и объясняются идущие далее ассоциации Федора с «копьем» и «королевой»).


Есть ли другие варианты объяснения, откуда взялась «королева»? Мне кажется, что есть. И очень даже есть.

PS. Александр Долинин прислал два скана "кусочка с сотней мячиков/франчков":
Скан 1
Скан 2
Tags:
Re: распавшийся Фальтер - голова Ламбаль
Где-то мы движемся параллельными курсами:)

Да, ницшеанская тема у Набокова на поверхности. Этот сквозной лейтмотив многих его произведений - очевидная дань русскому символизму. Постоянно идущий в его произведениях диалог-полемика на символистские темы.
И здесь так же и просвечивающаяся сквозь тщедушного Кострицкого тень неприемлемой для Набокова стороны ницшеанства. "Воля к власти" в полу распавшемся Кострицком.
И вложенная в полемику Набокова с Ницше, тяжба о романтизме Ницше с Вагнером, проявленная аллюзией к Заратустре и упомянутой Вами ассоциацией "нибелунговских "детей тумана" и "дочерей Рейна".

"Ницшеанец" Ливри поспешил объявить "ницшеанцем" и Набокова. В запале на досмотрев, что ницшеанская тема у Набокова уже прошла сквозь горнило русского символизма и христианской философии его старших современников и соплеменников. Что вместе с наследованием революционно критического пафоса Ницше, Набоков всю жизнь спорил с его "биологизмом", с безысходностью его метафизического стоицизма. Ясперс в кн. "Ницше и христианство" (вослед за самим Ницше) различал "ницшеанство" и ницшеанство. "Для одних значимы «достижения» его философии — то, что есть в ней готового, завершенного и, главное, действенного". Это те кого Ницше называл "назойливыми почитателями", "обезьянами Заратустры". "Для других, <...> значение Ницше в том, что он пробуждает и встряхивает, рыхлит и готовит почву для возможного будущего посева. Будоражащая энергия его мысли ничему не учит читателя, она будит его к подлинным проблемам, поворачивает лицом к самому себе <...> всякий, кто пожелает проникнуть в мысли Ницше, должен сам обладать большой внутренней надежностью: в его собственной душе должен звучать голос подлинного стремления к истине".

И Набоков если и ницшеанец - то ницшеанец без кавычек, борющийся всю жизнь с Ницше, а не подпевающий ему.
У меня в черновиках лежит ницшеанская тема в ЗЛ. Где ницшеанец (по Ясперсу, без кавычек) Набоков препарирует "ницшеанца" (по Ливри) Лужина.

И здесь, в рассматриваемом нами родолжении "Дара", как предмет рассмотрения - снова символистский эскапизм. Ганин бежит в ночной морок прошлого, Лужин в шахматное королевство, Чердынцев-Синеусов/Боткин-Кинбот (по примеру Триродова из сологубовской "Творимой легенды") соскальзывают в островную фантазию искусства. Гумберт, столь же бесплодно жертвует маленькой девочкой, пытаясь "объективировать", воплотить свое "зачарованное королевство".

И все эти трагические экзерсисы его несчастных персонажей эскапистов для того только, чтобы их автор мог оставаться в подлинной реальности (что это такое с философической точки зрения отдельный и большой разговор:)).


И ещё. В контексте всех этих порно-трагических отражений интересен так же вложенный в "сердце матрешки" повод к окончанию Чердынцевым пушкинской "Русалки". Здесь явлена внутренняя автопародичность многоуровневого, превращенного взаимоотражения автора и персонажа. Через упоминаемого Ходасевича окончание "Русалки" указывает на пушкинский превращенный автобиографизм этого произведения, раскрытый в статье Ф. Ходасевича «Русалка. Предположения и факты».
http://gippodemos.livejournal.com/6341.html


Edited at 2016-04-18 06:10 am (UTC)